История

Четыре старушки

Rob McReddin

На дворе стоит старуха и держит в руках стенные часы.
Я прохожу мимо старухи, останавливаюсь и спрашиваю ее: «Который час?»
—Посмотрите, — говорит мне старуха.
Я смотрю и вижу, что на часах нет стрелок.
—Тут нет стрелок, — говорю я.
(Д.Хармс, «Старуха».)

Шварц Герман Бертольдович. Агент группы продажи.» — читаю я на визитке. От визитки исходит едва уловимый сладковатый запах пороха.
Я поднимаю глаза и вижу себя, отраженного в двойных линзах Германа Бертольдовича. Еще я вижу соломенную крышу усов. Все остальное настолько худое и невзрачное, что взгляда на себе не задерживает.
—Вы Алексей? — Спрашивают двойные линзы.
—Да. — Отвечаю я и растягиваю рот во всю ширь. Откуда у меня эта идиотская американская улыбка?
—Ну, пойдемте. — Говорит агент и, прихрамывая, ведет меня вдоль серых домов.
Я возлагаю на него большие надежды. Мне почему-то кажется, что именно он приведет меня в тихую, маленькую комнатку в квартире, где живут только старушки-божьи одуванчики. Только старушки. Никаких алкашей, никаких истеричных детишек и их истеричных мамаш. Я хочу обрести наконец домашний покой. Пусть в коммуналке, пусть окнами во двор, пусть без лифта и телефона, но в коммуналке тихой, спокойной, где живут одни старушки. Тихонькие старушки, слушающие радио, кормящие крошками воробышков, ласкающие серых полосатых кошек. Я даже на кошек согласен. Пусть будут.
—Расскажите мне про квартиру подробнее, — прошу я Германа Бертольдовича, — вы сами там были?
—Да, конечно, — поспешно откликается тот, — очень хорошая, чистая квартирка.
Комнат всего пять, но очень хорошая планировка. Не «коридорка». Хорошая старая квартирка.
—А сколько соседей?
—Четверо. Четыре съемщика. Четыре одиноких старушки.
«Ну и ну!» — думаю я, — «то, что надо! Неужели мне наконец повезло!»
Мы сворачиваем с Кронверкского проспекта в уютный переулок. «Татарский переулок» — читаю я на стене. Ну, татарский, так татарский. Название, по крайней мере, экзотическое.
Мы поднимаемся по лестнице на последний этаж и останавливаемся у большой двустворчатой двери. Самая обыкновенная питерская дверь. В меру грязная, в меру обшарпанная, с массивным, давно не используемым почтовым ящиком. Слева пять звоночных кнопок. Пять желтовато-серых кругляшков с табличками.
—Пришли. — Говорит агент, извлекает из кармана ключи и пытается разобраться с многочисленными замками.
У меня есть время разглядеть таблички под кнопками.
«Алье Елизавета Федоровна.» — Это под самой верхней.
Чуть ниже: «Магдалена Маттсдоттер». — Ничего себе имечко!
Под третьим звонком простая бумажка с простой, лаконичной чернильной надписью: «Чантинова».
Следующая совсем уж ни в какие ворота: «Палеолог Феодора Акакиевна»! Прямо императрица Феодора! Правда та, насколько я помню, к
Палеологам никакого отношения не имела. Но все же! Надо ж! Феодора Акакиевна!
Под пятым звонком пусто.
—Вы не обращайте внимания на запах, — говорит агент, — старушки очень любят жарить рыбу.
—Ничего, — отвечаю я, — рыбу я и сам люблю. А они, случаем не вьетнамки?
—Почему вьетнамки?
—У нас в общаге, когда я учился в институте, вьетнамки очень любили жарить селедку.
—Нет, не вьетнамки. Хотя одна из них явно азиатского происхождения. Да они тихие. Очень тихие. Их не видно и не слышно.
Последний замок разомкнул челюсти, и мы вошли в полумрак прихожей. В квартире стояла гробовая тишина.

До чего же хорошо! До чего хорошо иметь свой маленький, закопченный, еще
совсем не уютный, но уже свой угол!
После долгих мытарств из подъезда в подъезд, из дома в дом, из района в район, из города в город оказаться наконец на продавленном диване в маленькой комнатке на пятом этаже, из окон которой видны только крыши! Только крыши, а над ними — небо!
Первые три дня я просто провалялся дома, созерцая ржавые крыши и синее небо. Я никуда не выходил, только на кухню за чаем и нехитрой снедью. Зачем мне куда-то выходить? Что творится там, снаружи — это я хорошо знаю! Улицы мне знакомы — я чрезвычайно долго бродил по ним. Там нет ничего для меня нового. Дом! Вот новое для меня! Как жить дальше, чем зарабатывать, чем заниматься — черт с ним! Не сегодня. Будет день – будет пища.
За три дня я ни разу не видел соседок.

Cегодня ночью я проснулся от непонятного беспокойства. Проснулся и
сел, скрипнув диваном.
Над чернотою крыш стояли серые громады облаков.
Вообще-то я не курю, но на всякий случай держу про запас немного табачных изделий. Именно для таких вот моментов. Я беру из пачки папиросу, со стола коробок спичек, выхожу из комнаты и продвигаюсь впотьмах на кухню. Усевшись возле форточки, смотрю как белый дым из темноты кухни вылетает уже черной струйкой в бледный свет улицы. Прежде чем я вижу этот дым, он через горло попадает мне в легкие, прокручивается там, коптит и, вот только тогда вылетает в черноту, а потом в бледный свет.
Но, с каждым его попаданием в легкие, непостижимым образом возрастает мое беспокойство. Почему?
Может быть обретение дома влияет на меня таким образом? Может быть теперь, имея дом, я боюсь его потерять? Да, наверное это глупые страхи, порожденные непривычной ситуацией. Мне нужно просто представить себе что-нибудь хорошее и приятное и лечь спать.
Спать я не хочу.
Но это тоже понятно – я ведь три дня не выходил из дому. Надо будет завтра же выйти наружу и развеяться. К тому же и снедь заканчивается.
Вот так.
Вот и все беспокойство.
Говорю себе я…
И сам понимаю всю нелепость этих объяснений.
А нелепость их в том, что они логичны, а я продолжаю испытывать необъяснимый, нелогичный страх. А если так, то по логике вещей получается полная чепуха.
Уф-ф! Да что ж это за чушь я несу!
Ладно, утро вечера мудренее. Пойду лягу.
Я мягко спрыгиваю с подоконника и тихонько, стараясь не скрипеть полом, направляюсь к коридору…
Стоп! Вот оно! Вот ведь что такое! Вот где корень беспокойства! В квартире что-то не так! Что-то изменилось! Я стараюсь не скрипеть полом! Но, ведь в течение прошедших трех дней он НЕ СКРИПЕЛ! Не шумела вода в трубах, не зудели над ухом комары, не звенела ложка в стакане, не тикали часы! В квартире стояла гробовая тишина!
Я резко останавливаюсь на пороге кухни и оборачиваюсь на окно. Что-то непривычное в заоконном пейзаже.
Облака!
По небу неслись облака. Неслись вчера, неслись позавчера, проплывали три дня назад, а теперь они стоят!
За окном ни звука! Ни ветерка! Дым папиросы густой вуалью висит, недвижим, перед форточкой! За окном мертвая тишина!
И тут вся симфония домашних звуков разом обрушивается мне на голову. Как будто в моем мозгу разбили огромную стеклянную бутыль, наполненную маленькими колокольчиками!
Половицы скрипят как мачты в шторм, комары ревут как бомбардировщики, ниагарские водопады низвергаются по ржавым трубам, и громко, гулко как литавры, бьют по темени часы: ТИК-ТАК. БУМ-БУМ. Удар за ударом, в такт с моим сердцем, мерно и гулко.
Голова начинает кружиться (или начала? я уже не знаю в прошедшем ли, в настоящем ли?), я понимаю что могу грохнуться в обморок.
Надо потихонечку дойти до комнаты и забыться сном. Какая удача – вот и решилась проблемушка с бессонницей.
Медленно, очень осторожно, держась рукою за стены, я выхожу в коридор.
Там, в глубине, совсем рядом с моей комнатой висит старинное зеркало. Грязное, мутно, засаленное зеркало, уже давно ничего не отражающее.
В абсолютной темноте наполненной звуками квартиры, висит ничего не отражающее засаленное зеркало. И в глубине этого зеркала, в головокружительной, ужасающей глубине вспыхивает тонкая как лезвие ярчайшая полоса. Настолько яркая, что даже не понять какого она цвета…

Я лежу на диване в своей комнате. В полумраке белой ночи я вижу
маленькую, чрезвычайно узкоглазую старушку. Она стоит у изножья моего ложа.
Я думаю что она бурятка. А может казашка. А может ни то, ни другое, я плохо разбираюсь в азиатах.
Она в пестром восточном халате. По-моему она что-то говорит. Я изо всех сил напрягаю слух:
—И вот тогда, когда победа была столь близка, — слышу я слабый старушечий шепот, — когда мы наводнили почти всю Поднебесную, тут-то и случилось самое страшное. Коварство! Только коварство помогло Юй-хуану! Только его вероломные чары смогли заточить нас в зеркала и низвести до столь ничтожного рабского состояния! Но придет час! Мы проснемся! Мы вновь станем сильны, и тогда берегитесь! Первой проснется Рыба!
А теперь отвечай, ничтожество, долго ты еще будешь больтаться у меня под ногами?
Тут я вижу, что старуха держит на руках какую-то тварь, наподобие кошки. Она подносит ее к моим ногам, и та, ни слова не сказав, впивается в меня острыми как иглы зубами!
Отчаянный вопль вырывается из моего горла, я пытаюсь взбрыкнуть, но тварь держится так крепко, что я понимаю – еще движение, и я лишусь пальцев!
Я просыпаюсь в холодном поту. Мои ноги в огне, я яростно чешу их. Расчесал уже до крови. Плюю и размазываю слюну по расцарапанным ступням. Чертовы клопы! Ненавижу! Пусть уж лучше тараканы или даже комары. Но, когда тебя поедом поедают клопы, еще и не такое приснится!
В комнате все точно так же, как в моем ужасном сне. Полумрак белой ночи, скрипучий диван, за окном крыши и неподвижные облака.
Черт! Черт! Черт! Откуда взялись клопы? Ведь три дня их не было! Откуда? Завтра же куплю дихлофос и залью все до самого потолка!
На столе громко тикает будильник. У меня большой красный будильник. Я его очень люблю. Я привез его издалека. Я купил его аж в Праге, на одной из извилистых улочек Старого Города. Он всегда со мной. Я его даже носил с собой, когда у меня не было ручных часов. Ручных часов у меня нет до сих пор, но носить с собой я его больше не ношу. Он очень громко тикает и, в связи с этим, меня часто останавливают менты. Они думают что это бомба.
Сейчас будильник показывает семь минут седьмого. Ну и ночка! Жара, клопы, во рту сушь и еще такая дрянь снится!
Пить очень хочется. Пойду за чайником.
В коридоре невольно оглядываюсь на засаленное зеркало. Оно, как обычно, темное и ничего не отражает. Только, кажется, какие-то волны пробегают по нему как по воде.
Отворачиваюсь от зеркала и направляюсь к кухне.
В коридоре темно. Интересно, где же соседки? На дачах что ли? Не могут же они трое суток не вылезать из своих комнат. А может они все разом умерли? Может лежат в квартире четыре мертвые старушки, а я узнаю об этом только тогда, когда они завоняют. Потом будет вся эта кутерьма с милицией, меня будут доставать с расспросами, а в конце концов посадят в тюрьму. За то, что я отравил старушек.
Ну, сами подумайте, — могут ли разом умереть четыре старушки, да еще именно в день моего заселения? Не могут. И ничего я не докажу. Ведь последние три дня я не вылезал из дому, значит меня никто не видел, а следовательно у меня нет никакого алиби! Вот и все!
С этими мыслями я открываю дверь кухни…
Я вздрагиваю всем телом и громко выкрикиваю неприличное слово. Это от неожиданности.
На кухне горит свет, а за столом сидит женщина.
Мне становится немного легче, когда я вижу что это молодая женщина и, при этом, чертовски красивая.
—Доброе утро, — говорю я, несколько смущенно, — вы меня чуть не напугали.
Женщина улыбается и смотрит своими зелеными глазами чрезвычайно похотливо.
—А я новый сосед, — продолжаю я, — я тут только три дня живу. Алексей меня зовут.
Женщина улыбается и смотрит похотливо.
—А вас как зовут? — Спрашиваю я.
—Федя. — Отвечает она с ужимкой.
«Ну и дура ты, Федя», — думаю я и расплываюсь в своей идиотской американской улыбке.
—Довольно неожиданное имя для барышни. — Говорю я вслух.
Из ее уст вылетает лишь кокетливое «ха-ха». Что еще за дура? Кто такая? Откуда взялась? Наверное чья-нибудь внучка, привезла одну из бабок с дачи.
Я поворачиваюсь к плите и зажигаю конфорку. В этот момент легкая женская рука ложится мне на ягодицу.
Я вопросительно оборачиваюсь.
Федя смотрит и улыбается. Смотрит, улыбается и трогает меня за задницу!
Немая сцена.
Она встает, подходит ко мне и жадно обхватывает мою верхнюю губу своими.
Я чувствую дикое возбуждение. Она, видимо, тоже чувствует мое возбуждение и, самым бесстыжим образом, начинает тереться об него бедром. Я невольно подаюсь назад, хватаюсь обеими руками за печку и вскрикиваю. Моя правая рука попадает в огонь.
Федя вынимает наконец свой язык из моего рта (я ведь и прикусить мог), и, все так же улыбаясь, медленно разворачивается и выплывает из кухни. И еще рукой меня напоследок между ног потрогала!
Сердце колотится где-то в ушах. В мозгах страшная какофония, как в сегодняшнем сне.
Нет, ну каково? Что прикажете делать? Я не могу думать сейчас ни о чем. Я должен быстро выскочить в коридор, догнать ее и тихо, чтобы бабка не услышала, увлечь к себе. Я просто обязан ее…
Как могу тихо вылетаю в коридор. Ее нет! Где? В какой комнате? Может быть…
Теплая волна разливается по всему телу. Я наверное густо покраснел. Ну конечно! Она наверняка пошла в МОЮ комнату!
Я решительно направляюсь к своей двери.
Меня останавливает резкий звон желтой чашечки над дверью. Кто-то звонит в мой звонок. В пятую желтовато-серую кнопочку, под которой ничего не
написано.
До чего ж противно звенит!

B проеме распахнувшейся двери я вижу двукратно отраженные глаза Германа
Бертольдовича.
Меня охватывает ярость, когда я вспоминаю который час.
—Послушайте, Герман, не рановато ли для визита?
—По-моему наоборот, в самый раз. — Отвечает он и нахально прется в квартиру.
—Какого черта? — Вскипаю я, — шесть утра! Какие еще у вас дела ко мне? Документы оформлены, деньги уплачены, что еще?
—К вам у меня никаких дел, — отвечает он, даже не глядя в мою сторону, — и никакие сейчас не шесть утра. Сейчас вообще не утро и не вечер, здесь, по крайней мере. А снаружи уже сутки как полночь.
Говоря всю эту чушь, он продвигается по коридору прямиком к зеркалу и заглядывает в него и так и эдак.
Я принюхиваюсь – может он пьян? Перегара вроде бы нет. Обдолбанный? Вот еще! Мне наркоты не хватает для полного счастья.
Герман Шварц, ничего не разглядев в мутном зеркале, оборачивается наконец в мою сторону.
—Где они?
—Кто? — Не понимаю я.
—Старухи.
—Я бы тоже хотел это знать.
—Послушайте, не компостируйте мне мозги, — продолжает Шварц весьма бесцеремонно, — время остановилось в прошлую полночь. Надеюсь вы не будете отрицать, что это верный знак их появления?
Он идиот, — думаю я, — или обдолбанный. Черт! Надо его как-то вытурить из квартиры.
—Конечно, — говорю я елейным голосом, расплываясь в американском оскале, — конечно это верный знак.
—Ну, вот видите! — Кивает он. — Так где они?
—Видите ли, — медленно говорю я, растягивая слова, чтобы что-нибудь придумать, — старушки здесь, но их как бы и нету…
—Ну, что вы тянете, — раздражается Шварц, — это их обычное состояние, вы сами понимаете.
—Конечно, конечно, — поспешно соглашаюсь я, — они всегда так, то здесь, то там…
—Короче! — Наседает он. — Кто здесь?
—Здесь только очаровательная барышня, — говорю я, понимая, что амуры мои уже разлетелись. Герман так вопит, что бабка наверняка услышит, стало быть с внучкой придется отложить. — Очаровательная барышня со своей бабушкой.
Я не случайно повышаю голос, смутно надеясь хоть на какую-то поддержку со стороны соседок.
—Барышня? С бабушкой? С какой еще бабушкой?
—Барышня с очаровательным женским именем Федя.
—Что? Феодора? Где эта старая шлюха? Откуда она выползла? Отвечайте! Из какой дыры?
И тут очкастый придурок начинает носиться по коридору и ломиться во все двери.
Придется дать ему по роже и вытолкать вон. Пока я думаю с какой стороны будет легче зайти, он вламывается в мою комнату. В единственную открытую дверь.
Так, пора действовать. Я решительно вхожу вслед за ним, ожидая застать что-то вроде сцены ревности.
В комнате Феодоры нет, только бесноватый агент. Он внимательно оглядывается по сторонам, прислушивается и, как будто принюхивается.
—Никогда не думал, — вполголоса говорит он, — что выход именно здесь. А, впрочем, какой я идиот, что может быть легче.
С этими словами он распахивает шкаф и скрывается в нем, прикрыв за собой дверцу.
Я быстро поворачиваю ключ. Шкаф добротный, старинный, дубовый. Он вряд ли выберется до моего прихода. А я пока быстренько добегу до таксофона и вызову милицию. Или лучше скорую? Нет, вызову милицию, а они пусть сами разбираются.
Я смотрю на часы. Без четверти шесть. Как без четверти шесть? Ведь я встал в семь минут седьмого!
Беру будильник в руки. Он продолжает громко тикать – идет значит. Идти-то он идет, вот только время не показывает. Часовая стрелка безжизненно болтается на оси. Она указывает на цифру шесть исключительно повинуясь земному притяжению.
Я яростно встряхиваю предательский будильник.
С легким щелчком отлетает вторая стрелка.

Я стою у входной двери, собираясь выйти на улицу и позвонить в милицию. Сколько я так уже стою? Сказать трудно. Почему я стою и не выхожу? Потому, что боюсь как бы чего не произошло в мое отсутствие. Наверное надо сказать про агента в шкафу Феодоре и ее бабке. Так значит Федя это Феодора. Имя достаточно редкое нынче. Наверное она внучка Феодоры Акакиевны. Так ведь часто бывает – внучек называют в честь бабушек. Так оно, видимо, и есть. Впрочем так оно или эдак, надо их предупредить.
Я разворачиваюсь. В какой они комнате? Постучусь во все, а начну поиски с кухни.
Слава Богу! На кухне за столом сидят две очень благообразные старушки и шинкуют какие-то коренья. Слава Богу, наконец-то я увидел своих божьих одуванчиков. Пусть не четырех, пусть только двух, все равно. Они такие милые. Я уже люблю их как родных.
—Здравствуйте, — говорю я тридцатидвухзубой улыбкой, — доброго вам здоровья, я так рад вас видеть!
—Кто это, Оргейль? Или это ты, Бонифас?
—Элизабет, сосредоточься! Ты разве не видишь что это человек, а не инкуб!
—Ах, да, да. Совсем слаба глазами стала! Здравствуйте, молодой человек.
—Простите, — говорю я старушкам, — у меня в шкафу сидит сумасшедший агент по недвижимости…
—Пусть им занимается старая шлюха Феодора, — отзывается та, которую назвали Элизабет, — нам-то какое дело до этого олуха.
—Он форменный дебил, — подхватывает вторая, — не то, что его отец. Тот, по крайней мере, хоть что-то полезное изобрел.
—Точно, Магдалена, порох – вещь в хозяйстве незаменимая, хотя, конечно, менее важная, чем менструальная кровь.
—Не стойте истуканом, молодой человек, — обращается ко мне Магдалена, — почистите пока вон тот большой котел.
—Я с удовольствием помогу вам, но сначала хотелось бы позвонить в милицию, или хотя бы в скорую. Человек в шкафу явно не в себе. —Не берите в голову, он всегда не в себе. Тот, кто презирает благородное искусство колдовства и подменяет его таким суррогатом как наука, всегда бывает не в себе. — Хохочет Магдалена.
—Правильно, обычно он бывает в шкафу. — Подхватывает Элизабет и, вдруг, вопит во всю глотку:
—Феодора, старая шлюха, у тебя скелет в шкафу!
Эти две забавные старушки нравятся мне все больше. Не понимая почему, я беру громадный котел и начинаю его чистить.
—Давайте познакомимся, — говорю я, — меня Алексей зовут.
—Элизабет Алье.
—Магдалена Маттсдоттер.
—Очень приятно. Как хорошо, что вы, наконец, появились, а то я уже заскучал тут в одиночестве. Вы наверное гостей ждете, или на зиму запасы делаете?
—Те гости, что могут здесь появиться, пошли бы лучше козлу в зад. — Дружелюбно отвечает Магдалена. — Тут, кстати, никто не шатался?
—Если не считать сумасшедшего у меня в шкафу, то здесь есть еще красивая девушка по имени Федя.
—Это старая шлюха Феодора, — поясняет Элизабет, — педик Шварц за ней таскался одно время.
Меня несколько смущает и, в то же время, ободряет откровенность этих милых старушек.
—Что-то не похоже, чтобы педики таскались за барышнями, — неуверенно возражаю я.
—Ха! А похоже, чтобы у монахов были сыновья?
—Ну, тут спорный вопрос, однако по поводу Феодоры я с вами не согласен.
—Чего так?
—Какая же она старая? Она, наверное помоложе меня будет.
—А какого ты года?
—Семьдесят первого.
—Ого! — Подскакивает Магдалена, — так, стало быть, тебе тысяча девятьсот двадцать семь лет! Ты и нас постарше будешь!
Я хохочу в ответ. Какие милые, веселые старушки.
—Слушай, — напряженно всматривается в меня Элизабет, — ты тоже здесь по поводу Рыбы?
—Нет, — отвечаю я, — я совсем не рыбак, просто живу тут.
—Это хорошо, — успокаивается Элизабет, — а то, кроме нас, Рыба нужна еще этой шлюхе Феодоре. Она, видите ли, опять хочет стать императрицей. Только уже обеих империй.
—Да не только Восточной и Западной, — подхватывает Магдалена, — а Предзеркальной и Зазеркальной!
—Ты, если что, дай ей по роже, на правах старшего. — Советует Элизабет.
—То же самое можешь сделать и с узкоглазой каргой, если подвернется. — Бросает Магдалена.
Тут и меня бросает. Бросает в пот. Сразу начинают саднить расцарапанные ноги. «Узкоглазая карга»? Возможно ли такое совпадение?
—Как странно, — говорю я, — сегодня мне приснилась азиатского вида старуха. Она говорила что-то про Юй-хуана. И еще меня покусала ее кошка.
—Это бесовка Чантин, — понимающе кивает Магдалена, — она одна из немногих, кто спасся от чар Желтого Императора.
—Кого?
—Юй-хуана. Как помнишь именно он заточил зеркальных тварей в зеркала. Чантин теперь неймется. Хочет освободить свой народ.
—Она патриотка. — Продолжает Элизабет. — Патриотка-идиотка. Каждый раз, когда появляется Рыба, эта бесовка бежит к зеркалу и портит нам всю рыбалку. Хочет спасти Рыбу. От Рыбы зависит пробуждение остальных.
—И что тогда?
—Мятеж и революция!
Медленно, медленно, из глубины, с самого дна моей души, словно из глубин старого зеркала, вспыхивает яркая полоска. Это озарение. Это догадка:
Императрица Феодора, бесовка Чантин, Элизабет Алье, Магдалена Маттсдоттер… Эти имена встречались мне и раньше. В учебнике истории, в жутких историях Пу Сун Лина, в хрониках времен охоты на ведьм. И даже придурковатый сын монаха Бертольда Шварца о котором я никогда не слышал, становится мне ясным, как колумбово яйцо. Я решаюсь только на один, последний вопрос:
—А зачем вам Рыба?
Старухи удивленно переглядываются.
—Как зачем?! Рыба – это ускользающее и сверкающее существо, до которого никому не удалось дотронуться, но все видели его в глубине зеркал. — Хором отвечают они.
—Понятно, — говорю я, — мне все-таки нужно выйти из дому.
—Сейчас там не очень, — говорит Магдалена, — лучше дождись конца рыбалки, а там видно будет.
—Что видно будет?
—Ну, как что, если мы Рыбу поймаем – хорошо, а нет – надо будет ждать пока все устаканится.
—А долго ждать?
—От семи до семидесяти лет.
—Нет, я все же выйду ненадолго.

На улице довольно прохладно, но ветра нет. Облака висят в небе как нарисованные.
На улице никого.
Я не знаю что мне делать. Звонить куда-то уже бессмысленно. Я иду по улице и машинально захожу в магазин на углу. Здесь тоже что-то не так. Здесь то, чего я не видел уже давно.
В магазине пустые прилавки. На них висят ценники. На ценниках выведены запредельные, астрономические цифры. Я понимаю что это ненормально и быть такого не может!
Прежние цены только на водку. Я молча указываю на бутылку и протягиваю кассирше деньги.
На улице я прячу стеклянный сосуд в карман.
Я иду, прижимаясь к стенам домов. Хоть бы никого не встретить по дороге! Я боюсь что со мной заговорят на непонятном мне языке. Побыстрей бы добраться до дому, выпить водку и лечь спать.
Я подхожу к своему дому в Татарском переулке. На подъезде совершенно другая дверь, и она заперта. Рядом с дверью табличка: «Психоневрологический диспансер».
Я понимаю что домой мне уже не попасть.
Хуже всего что там, наверху, остался мой любимый будильник.
А, впрочем, черт с ним. Он все равно без стрелок.

Октябрь 1998.